Владимир Андреев (vlapandr) wrote,
Владимир Андреев
vlapandr

Category:

Об одной психологической проблеме

Две недели назад, вслед за магнолиями и вишнями, отцвели персики...



Ныне в глазах рябит от жгучего контраста красных рододендронов и зелени клёна, а от жары можно спрятаться только под навесом, увитым глициниями.



Или в каком-нибудь уютном кафе... Впрочем, стоп. Не принимайте мой текст всерьёз, друзья. Уж не знаю, как его назвать: аллюзия, стилизация, пародия... Хотя не знаю, бывает ли грустная пародия. Почему грустная? Да потому что я совсем не умею наслаждаться чем-либо в одиночку, если рядом нет моих близких. Скажу больше: даже если бы рядом со мной была моя семья и компания старых друзей, мне было бы не совсем удобно писать всё это. Можете считать это в некотором роде комплексом.

В начале девяностых какой-то умный человек решил, что с той психологией и ценностями, что присущи нашему народу, нового общества вовек не построить. Телевизионные передачи стали прерываться странной рекламой. Сюжет был таков: на экране появлялся импозантный дядечка в шикарном свитере и новеньких джинсах. Он сидел на диване с телевизионным пультом в руке. Вслед за ним возникала шикарная молодая дама делового вида - видимо, дядькина дочь - которая, приходя с работы, снимала с себя дорогую блузку и кидала её в телезрителей. Даму сменял безупречный менеджер, сидящий за компьютером. В чём там у него, как говорится, была фишка, не помню. То ли в галстуке, то ли в часах. Все они произносили фразу: "Я выбираю стиль!" Мне, повторяю, всё это казалось странным: вокруг была нищета, у метро пенсионеры продавали сигареты, нам в школе зарплату не платили по два месяца, а многим и вовсе не платили; в стране разгорались межэтнические конфликты - гибли люди... А беспечная троица на экране, бог весть с какой луны свалившаяся, выбирала стиль.

Потом началась эра международного туризма. И юные журналисты наперебой начали предлагать телезрителям и читателям, чувствующим себя прохожими, прижавшимися носами к витрине дорогого ресторана, экзотические удовольствия: "Здесь, всего за тысячу долларов, вам предложат..."

Потом началась чеченская война. И мне было странно, что по телевизору идут комедии, развлекательные программы, в эфире валяют дурака диджеи, работают увеселительные заведения. Нет, я не возмущался, не протестовал, не требовал запретов - просто было странно. Где-то за границей вся страна, затаив дыхание, следила за судьбой человека, провалившегося в какую-то трещину; неделями обсуждалась судьба какой-нибудь пропавшей старушки; стоило погибнуть паре человек, объявлялся траур на всю страну. У нас новости не были новостями, если в них не сообщалось об очередном исчезновении, убийстве, катастрофе, но главное - всё это стало будничным, привычным. Из Чечни шли гробы - а телегерои продолжали выбирать стиль... Наверное, если бы после смерти каждого солдата или мирного жителя объявлялся траур от Калининграда до Камчатки и закрывались все рестораны, что-нибудь изменилось бы. Но ничего не менялось, и в голове день за днём звучали строки, написанные - страшно сказать - в 1915 году:

Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие нажраться лучше как,-
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..


"Жизнь продолжается!" - самая ненавистная фраза после "это твоя проблема".

С 94-го по 96-ой я бороздил просторы Европы с диковинным грузом на борту "Форд-транзита". Хотелось описать тогда же, но вспоминались слова Достоевского:

"Положим, что мы переносимся в восемнадцатое столетие, именно в день лиссабонского землетрясения. Половина жителей в Лиссабоне погибает; дома разваливаются, имущество гибнет, всякий из оставшихся в живых что-нибудь потерял – или имение, или семью. В Лиссабоне живет в это время какой-нибудь португальский поэт. На другой день утром выходит номер лиссабонского “Меркурия”. Номер журнала, появившегося в такую минуту, возбуждает даже некоторое любопытство в несчастных лиссабонцах, несмотря на то, что им в эту минуту не до журналов; надеются, что номер вышел нарочно, чтобы дать некоторые сведения, сообщить некоторые известия о погибших, о пропавших без вести и проч., проч. И вдруг на самом видном месте листа бросается всем в глаза что-нибудь вроде следующего: Шепот, робкое дыханье, // Трели соловья...
Не знаю наверное, как приняли бы свой “Меркурий” лиссабонцы, но мне кажется, они тут же казнили бы всенародно, на площади своего знаменитого поэта, и вовсе не за то, что он написал стихотворение без глагола, а потому что вместо трелей соловья накануне слышались под землей такие трели, а колыхание ручья появилось в минуту такого колыхания целого города, что у бедных лиссабонцев не только не осталось охоты наблюдать - “в дымных тучах пурпур розы” или “отблеск янтаря”, но даже показался слишком оскорбительным и небратским поступок поэта, воспевающего такие забавные вещи в такую минуту их жизни…"

Да и позже, когда я всё-таки решился воспеть красоты Испании, Франции и Германии, читатели моей повести увидели их глазами жителя питерской коммуналки, а не той светской журналистки, которой так мешает "быдло". Хотя, если по справедливости, мне и сейчас нечего комплексовать. Я ведь не с борта своей яхты веду репортажи. И не виллы предлагаю "по дешёвке" на Ибице. Не "Лексус" рекламирую, не апартаменты в "Монблане". Посмотрите, что у меня наверху. Ведь действительно красиво. Такой мы с вами, друзья, выбираем стиль. И если вы это видите - это уже ваше. Да будет так!
Tags: Южная Корея, общество, политика, психология, цветы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 61 comments